— Эта конфета — доказательство того, что все и правда было.

Снег падает мягкими хлопьями. Я смотрю на Заречье, все так красиво и спокойно. Папа, мама и их маленькая дочь катаются с импровизированной горки, отец поднимается и тащит за собой ватрушку. Живая радость посреди этого безмолвия, ничем его не нарушающая, а наоборот — дополняющая.

Щелчок.

После выставки мне надо было доехать до Макси. Пришлось бежать, чтобы успеть на уже подъезжавший автобус. Пишу и понимаю, что в игру снова вступило это "минутой позже — минутой раньше". Я заняла отдельное место у входа. Напротив меня сидели женщина, маленькая девочка и мужчина. На нем были мешковатые, ничем не примечательные темные вещи. Очки. Щетина. Он говорил что-то девочке, слишком много, слишком напористо. Было что-то странное в его внешнем виде и в поведении. Женщина улыбалась то ли им, то ли своим мыслям. Я не вслушивалась в разговор. Сев на свое место, я достала книгу и продолжила читать, когда вдруг поняла, что взгляд незнакомца обращен на меня. Я усиленно начала делать вид, что не замечаю ни его, ни этот взгляд, и вообще ничего вокруг. На удивление, мне это удалось без труда, потому что живой слог автора и правда затянул меня. Пару раз я оглядывалась по сторонам. Он все так же говорил с девочкой, все так же смотрел. Этот взгляд был как будто пьяным, но в то же время бесконечно серьезным и пытливым.

Оставалась буквально минута до выхода, я положила книгу в рюкзак и начала надевать рукавицы, когда он заговорил:

— Что это за автор? София Цвейг?

— Стефан Цвейг. Не София.

— А, значит, парень.

— Да.

— Ну а что? Я думал София, что-то знакомое, — сказал он, обращаясь к жене, и продолжил:

— К какому времени относится?

— Начало 20 века.

— Это у них такие шляпы, да?

Произнося последнюю фразу, он очертил некое подобие шляпы с полями у себя над головой. Я ответила утвердительно, вежливо улыбнулась и снова обратила свой взгляд куда-то в пространство, весь мой вид показывал, что мне неинтересно продолжать разговор. Мне было не по себе. Очень. Внутри натянулась какая-то струна.

— Пишет он про современников?

— Да.

На мгновение я взглянула на него, опустила глаза на свой рюкзак, а потом выбрала очень странную точку. В окне прямо около его головы. Какой интересный снег. Мне все равно, что вы до сих пор на меня смотрите.

Автобус начал поворачивать на стоянку, и он встал.

Дальше произошло нечто такое, что я точно не ожидала от обычной жизни.

Он, все так же обращаясь ко мне, сложил указательный и средний палец буквой V и приложил их к сердцу:

— До свадьбы заживет.

И протянул конфету.

— Ну все, девчонки, пошли, — сказал он своей семье. И через минуту они влились в поток людей, идущих к торговому центру. 

Так просто. Как будто не родилась и не умерла только что целая маленькая Вселенная.

Я спустилась по ступенькам автобуса, передо мной стояла толпа замерзших людей. Я видела все предельно четко, но все же была не там, где-то в совсем другом измерении. Перешла дорогу, краем глаза заметив остановившиеся машины. Я видела впереди его, говорящего о чем-то с женой. Я шла и не могла, и не хотела останавливать улыбку.

— Настя, может быть он святой?

Я знаю, ведь все проще. "Они сразу замечают таких", — сказал Никита после питерской истории о том, как молодой человек специально догнал меня, чтобы спросить, все ли у меня в порядке. Они: питерцы — провинциалов, неравнодушные — людей с потухшими глазами, смотрящих с высока, но только потому, что сами потерялись и оттого несчастны. Снова и снова возвращаюсь к одному и тому же.

Когда этот человек завел со мной разговор, я испытала неподдельное чувство страха. Попытка других соприкоснуться с тем, что у меня внутри, вызывает отпор. Какова же степень моей разобщенности?

Мне кажется, моя история — это история о людях, которые меня Спасают.

28 февраля